Тематическая иллюстрация

Журналистам свойственно судить о стране и её жителях, проведя там всего несколько недель или месяцев. (…) Я и сама могу допустить ту же ошибку, говоря об Иране. Но Иран нам не чужой: он — часть нашей цивилизации.

Так писала индо-пакистанская писательница Курратул-Айн Хайдер в урдуязычном репортаже «Кух-е Дамаванд» — «Гора Дамаванд», посвящённом Ирану. В Южной Азии Хайдер знали прежде всего как писательницу, но она была также известной журналисткой. Она приезжала в Тегеран освещать коронацию шаха Мохаммеда Резы Пехлеви и императрицы Фарах Дибы. Позднее Хайдер пригласили в Иран на несколько недель, чтобы она собрала материал для биографии Фарах.

Биография так и не была опубликована, однако работа над ней свела двух женщин с очень разными судьбами. Хайдер, уроженка Индийского субконтинента, получила прозвище «репортёр в сари» за свою неизменную традиционную одежду. На неё повлиял раздел родины, и ей приходилось разбираться в сложностях жизни в демократической федеративной Республике Индия. Фарах же была императрицей абсолютной централизованной монархии и считала, что ведёт страну к модернизации. Её положение основывалось на браке с шахом, а взгляды формировались в том числе благодаря учёбе в европейских школах Тегерана и Парижа. И всё же описать её жизнь она доверила незамужней женщине, выросшей в совершенно иной политической среде.

В итоге Хайдер написала критический репортаж о Фарах и монархии Пехлеви. Её репортаж показывает противоречия режима и его уязвимые места: писательница общалась с императрицей и видела тщательно отобранный образ современного и прогрессивного Ирана, но позднее описала и другую сторону своего знакомства с двором.

Имперские сказки

Имя Хайдер рекомендовал семье Пехлеви индийский журналист Рамеш Сангхви, личный советник шаха по международным связям с общественностью. Во вступлении к репортажу Хайдер вспоминала:

В 1969 году Рамеш Сангхви сказал мне: «Шахбану Ирана — совершенно необыкновенная женщина. На Западе её биографию будут читать с большим интересом. (…) Я рекомендовал вас королю, сказав, что вы хорошо справитесь с этой книгой».

Хайдер происходила из известной мусульманской семьи на севере Индии, и Сангхви считал, что она особенно хорошо сможет передать нюансы жизни императрицы. «Шахбану настаивала, чтобы книгу написал автор с Востока: она считала, что современной мусульманке тема будет понятнее», — передавала его слова Хайдер. Сама писательница изучала персидский язык; её назвали в честь иранской поэтессы, защитницы прав женщин и богослова XIX века Куррат-уль-Айн Тахиры.

Сангхви был близок к шаху и хотел не допустить, чтобы Хайдер затрагивала в книге политику. «Мне нужен чисто человеческий взгляд, без политики. (…) Это история о Золушке для западной аудитории, а не грандиозная ода. (…) Не перегружайте книгу историей», — наставлял он писательницу.

Он рассчитывал создать бестселлер для западных читателей, сосредоточив внимание на блеске иранского двора и «необыкновенной судьбе Фарах Дибы». Хайдер явно не одобряла эти указания и сразу возразила: «Но я не пишу одни сказки. В основе всего этого должна лежать история Ирана».

Тем не менее Хайдер согласилась взяться за работу. Возможно, она надеялась убедить Сангхви добавить историческую глубину, а возможно, ею двигало искреннее любопытство. Почти два месяца она провела в Иране как гостья шахской семьи: наблюдала за общественными инициативами царственной четы и за её частной жизнью.

Хайдер показывали именно те стороны страны, которые императорская чета хотела представить: современный, ориентированный на Запад, прогрессивный и образованный Иран. Среди них были Университет Арьямехр, ныне Технологический университет Шарифа, основанный в 1966 году; новые культурные учреждения, призванные поддерживать современное и традиционное иранское искусство; церемония, посвящённая Корпусу грамотности — образовательной программе «Белой революции» шаха; телеинтервью с императрицей по случаю Дня детей во дворце Саадабад; приём в Императорском загородном клубе — спортивном и культурном комплексе на севере Тегерана, ныне спортивном комплексе «Энгелаб». Хайдер также сопровождала шаха и шахбану в поездках в Хорасан и Исфахан.

Вернувшись в Бомбей, Хайдер закончила биографию Фарах под названием «Императрица». Книгу на английском языке собирались выпустить в Нью-Йорке и Лондоне, а также перевести на шесть европейских языков. Выход планировали приурочить к празднованию 2500-летия Персидской империи, которое Пехлеви проводили в Иране. Хайдер отправила рукопись Сангхви. Вскоре индийский издатель умер, а рукопись потерялась. Она так и не нашлась.

Празднование Персидской империи многие иранцы критиковали как пропагандистское зрелище. Кадры роскошного мероприятия усилили недовольство, которое стало одним из факторов революции, свергнувшей монархию. Хайдер публично не комментировала исчезновение рукописи и не пыталась написать новую версию.

«Кух-е Дамаванд»

Несмотря на утрату рукописи, позднее Хайдер всё же написала о своей поездке в Иран. Её репортаж на урду «Кух-е Дамаванд», названный в честь высочайшей горы Ирана, построен как путевой очерк, или сафранáме. В тексте объёмом около ста страниц Хайдер опирается на свои впечатления, чтобы критически рассказать о недостатках режима Пехлеви. Вместо придуманной для неё королевской сказки она создала более взвешенный и реалистичный портрет режима накануне гибели.

Хайдер умело соединяет личное и историческое: рассказывает о Фарах и её семье, вплетая в повествование историю Ирана — недавнюю и древнюю. В основу текста легли беседы с самой императрицей, а также с её родственниками, друзьями, коллегами, государственными чиновниками, художниками и учёными.

О жизни при дворе Хайдер пишет как о мире роскоши: вертолётные и автомобильные поездки, икра, норковые шубы и разговоры столичной элиты о самых модных местах отдыха в Европе. Но писательница не ограничивается описанием блеска двора и критикует его чрезмерную вестернизацию:

Половину времени они проводят в Европе и Америке. Детей отправляют в дорогие европейские школы. Их второй язык — французский. Их женщины обесцвечивают волосы, чтобы стать похожими на европейок (даже волосы шахбану и её дочери искусственно окрашены в золотистый цвет).

Императорская чета организовывала тщательно подготовленные поездки, призванные выставить её в выгодном свете. Хайдер показывает, что понимала это, включая в репортаж критические наблюдения.

Во время королевского визита в пострадавшее от землетрясения селение в Хорасане писательница отмечает не только добрые дела монархов, но и повсеместный культ личности, в том числе то, как портреты монархов размещали рядом с религиозными изображениями:

Когда шах приблизился к собравшимся жителям, они скандировали: «Да здравствует шах». После землетрясения построили новые учреждения: санаторий, хаммам, школу, мечеть и библиотеку. (…) Под изображениями Али в мечети висят фотографии шаха и шахбану. Это соседство весьма показательно.

В других случаях Хайдер настроена менее критично. Похоже, она искренне верила, что права женщин в Иране продвинулись гораздо дальше, чем в Индии. Здесь она принимает версию Пехлеви, поддерживая созданный образ многотысячелетней независимой Персии, но не говорит о противоречии между этими преобразованиями и отсутствием свободы слова:

Индия была страной-рабыней. Иран же за свою 2500-летнюю историю никогда не покорялся другой державе. Поэтому вместо того, чтобы подчиниться господству Запада, Иран сам боролся за прогресс.

Вместе с тем Хайдер замечает, что всеми влиятельными женщинами, возглавлявшими благотворительные организации, основанные императрицей, были представительницы элиты, получившие образование в престижных западных университетах. Это подчёркивает ограниченность возможностей и разрыв между большей частью населения и реформами, которые монархия представляла внешнему миру.

Наряду с программой, изображавшей Иран модернизирующейся державой, Хайдер описывает и моменты вне королевского окружения. Они позволяют ей критически взглянуть на политическую обстановку в стране. Она посещала шиитские святыни: усыпальницу Фатимы Масуме в священном городе Кум, а также мавзолеи Шах-Абдоль-Азима и Биби-Шахрбану, жены имама Хусейна, в Рее к югу от Тегерана. Эти места напоминали ей святыни Индии. Там Хайдер общалась с простыми верующими и замечала противоречия иранской жизни.

«Повсюду заметно смешение традиций и современности», — пишет она о свадьбе. — «Невеста была в белом платье западного фасона и лёгкой фате, но при этом соблюдали традиционные иранские обычаи».

В частных беседах с иностранными дипломатами и журналистами, а также с местными жителями Хайдер разбирает миф об иранской имперской власти и показывает, что понимала её подлинную природу, несмотря на отполированный образ, который ей демонстрировали: «Когда речь заходила о политике, позволялось говорить только о шахе, шахбану и их достижениях».

В своём репортаже Хайдер свободно высказывает то, о чём раньше не могла говорить. Шаха она описывает как «милосердного короля, который заботится о верных подданных, но обрушивает на мятежников суровейшие наказания без суда — словно в XVI веке».

Большая часть повествования основана на прежних наблюдениях Хайдер, но она добавляет и политические комментарии, показывая, как изменилась страна. В одном эпизоде писательница рассказывает о спортивном выступлении студентов, которое должно было продемонстрировать успехи модернизации при императорской власти:

В тот момент королева (…) ещё не знала, что восемь лет спустя на этом самом тегеранском поле эти юные девушки из нового среднего класса восстанут против монархии и станут мишенью для пуль.

Хайдер описывает последний вечер во дворце Ниаваран: шахбану произносила речь о приходе осени, а писательница услышала чьи-то слова: «Политических заключённых вешают на перекрёстках. Только что казнили молодого человека». Она отмечает, что это была одна из немногих услышанных ею фраз о политике.

Хайдер собрала достаточно материала для книги, но отсутствие свободы слова в Иране серьёзно ограничивало возможность обсуждать политические вопросы. Писательница рассказывает, как пыталась прямо и даже вызывающе спрашивать императрицу о злоупотреблениях монархической власти, но получала уклончивые ответы:

Я спросила шахбану: «Вы слышали о том студенте, изгнанном на Запад, который выступает против монархии?» Она ответила: «Когда мы впервые приехали на Запад, в Германию, один студент выкрикивал лозунги против нас обоих. Но он не знал, как далеко продвинулась его страна и что реформы, которых он требовал, уже осуществлены».

В завершение Хайдер резко критикует режим шаха и утверждает, что после нефтяного кризиса 1973 года коррупция резко усилилась:

Инфляция и повальная коррупция начались в 1974 году, а Иран по-прежнему ослеплял своей роскошью (…). Поток нефтедолларов обогатил состоятельных людей: они воспользовались любой возможностью нажиться и заложили основу повсеместной коррупции, которую мы видим сегодня.

Благодаря привилегированному доступу к императрице «Кух-е Дамаванд» исследует глубокое противоречие между тщательно созданным образом современности и прогресса и суровой политической реальностью авторитарного режима. Рассказывая о разговорах с Фарах, Хайдер стремится не просто поведать «историю о Золушке», а помочь читателям понять слабые стороны монархии Пехлеви и причины революции. Во время поездки в 1970 году она не могла предвидеть, что ждёт «Японию Ближнего Востока».